Карина Ким 
Аналитический центр Ember опубликовал новый доклад, в котором оценивает последствия текущего конфликта в зоне Персидского залива для энергетических систем азиатских стран и обосновывает необходимость ускоренного перехода к возобновляемым источникам энергии (ВИЭ).
Через Ормузский пролив в 2024 году проходило около 84% всей сырой нефти и 83% сжиженного природного газа (СПГ), направлявшихся в Азию. Япония получает из стран Ближнего Востока свыше 90% импортируемой нефти, Южная Корея – порядка 70%. Китай в 2025 году закупал там более 40% нефти и с тех пор планомерно наращивает стратегические резервы. Сингапур и Таиланд – два наиболее зависимых от импортного газа государства Юго-Восточной Азии – в прошлом году приобрели в Катаре соответственно 42% и 27% от совокупного объёма своих газовых поставок.
Уязвимость региона носит системный характер. Все страны АСЕАН, за исключением Брунея, являются нетто-импортёрами нефти. В 2024 году крупнейшие газовые рынки АСЕАН и Восточной Азии – Китай, Южная Корея, Япония и Сингапур – нарастили импорт как минимум на 4% относительно уровня 2023 года. Государства, использующие газ для производства от 34% до 92% электроэнергии, оказываются напрямую зависимы от колебаний мирового топливного рынка.
Конкретные цифры наглядно показывают масштаб потенциального ущерба. По расчётам Ember, при росте цен на сжиженный природный газ до 25,39 доллара за миллион британских тепловых единиц – именно такой уровень прогнозировался для апрельских поставок – стоимость производства электроэнергии на газовых станциях в Сингапуре может достигнуть около 260,8 доллара за мегаватт-час. Это более чем вдвое превышает средний показатель оптового рынка за последнюю неделю февраля – около 105 долларов. В экстремальном сценарии, при цене газа в 100 долларов за миллион британских тепловых единиц, отметка может подняться до 770 долларов. Исторический прецедент существует: в августе 2022 года цены действительно достигали аналогичного уровня.
Таиланд сделал ставку на уголь в качестве временного буфера. Правительство страны обязало угольные электростанции работать на полную мощность. По подсчётам Ember, увеличение коэффициента загрузки угольной генерации до 70% обойдётся примерно в 263 миллиона долларов дополнительных затрат и повлечёт рост выбросов CO₂ на 3,2 миллиона тонн в год – около 5% от целевого показателя страны на 2037 год. При этом солнечная генерация в аналогичных условиях обошлась бы примерно на 35% дешевле.
Аналитики указывают на экономические риски, выходящие за рамки непосредственных затрат на электроэнергию. Рост цен на номинированные в долларах энергоносители оказывает давление на валюты азиатских стран, большинство из которых – нетто-импортёры. Это, в свою очередь, ведёт к удорожанию импорта, инфляции и возможному повышению процентных ставок. В Таиланде во время кризиса 2022 года газовые цены взлетали до 100 долларов за миллион британских тепловых единиц – против докризисных 10–15 долларов, – что спровоцировало волну инфляции и ослабление бата. Инфляция в Сингапуре достигала тогда 8,5%, в Таиланде – 6,1%.
Для развивающихся экономик последствия могут оказаться более тяжёлыми, чем для богатых стран. Индонезия, например, рассчитала государственный бюджет на 2026 год исходя из нефти по 70 долларов за баррель. Скачок до 150 долларов фактически удвоит расходы на энергетические субсидии и создаст угрозу для бюджетной устойчивости. Именно менее состоятельные государства проиграют в конкурентной борьбе за ограниченные спотовые объёмы богатым покупателям с Запада, что грозит усилением экономического расслоения как между странами, так и внутри них.
Уголь, к которому ряд стран обращается как к резервному топливу, не является полноценной альтернативой ни с экономической, ни с климатической точки зрения. Его средневзвешенная стоимость производства составляет 60–85 долларов за мегаватт-час против 39–40 долларов для солнечной генерации и 40 долларов – для наземной ветроэнергетики. Кроме того, уголь не заменяет нефть и газ в транспортном секторе и промышленности, а строительство новых угольных электростанций занимает до семи лет, что делает их бессмысленными в контексте краткосрочного кризиса.
На более системном уровне регион уже демонстрирует признаки переосмысления энергетической политики. Южнокорейский президент Ли Чжэ Мён призвал ускорить развёртывание чистой энергетики как среднесрочный ответ на затяжной ближневосточный кризис. Государственная сетевая корпорация Китая объявила о планах вложить около 4 триллионов юаней (около 550 миллиардов долларов) в 2026–2030 годах в модернизацию энергетической инфраструктуры – на 40% больше, чем в предыдущей пятилетке. Министры экономики АСЕАН выпустили совместное заявление, призвав ускорить энергетический переход и развитие объединённой энергосети региона. Сингапур наращивает солнечную генерацию до целевых 3 гигаватт к 2030 году и увеличивает импорт чистой электроэнергии.
По оценке Ember, если бы запланированный прирост газовой генерации в АСЕАН до примерно 200 гигаватт к 2030 году был замещён солнечными электростанциями, это обошлось бы примерно в 42 миллиарда долларов против 71–109 миллиардов при газовом сценарии с учётом рыночной волатильности цен. Доклад констатирует, что страны с развитой сетевой инфраструктурой и высокой долей возобновляемой генерации объективно лучше способны абсорбировать внешние шоки, тогда как зависимость от ископаемого топлива превращает энергетическую безопасность в хронически уязвимое место.
